Прошлое, настоящее и будущее киборгов в девяти вопросах


Главные новости дня читайте в нашем паблике Вконтакте


Лет тридцать назад киборгов было принято бояться. То ли люди, дополненные машинами, то ли машины, оживленные людьми, они представлялись жестокими, всесильными и абсолютно неизбежными — такими стопроцентными обитателями недалекого будущего. Реальность распорядилась иначе. Теперь управляемые силой мысли кибернетические протезы помогают инвалидам, а эксперименты энтузиастов с вживлением компьютерных чипов, расширяющих обычные возможности людей, вызывают скорее удивление, чем страх. Почему так получилось и что будет дальше, мы пофантазировали с тремя людьми, близкими к миру киборгов.

Найджел Акланд (Nigel Ackland) работал металлургом на одном из лондонских заводов. Несколько лет назад в результате несчастного случая он лишился правой руки, которая была ампутирована по локоть. После этого Найджел несколько лет пользовался обычными протезами, пока компания RSLSteeper не предложила ему поучаствовать в испытаниях бионической руки BeBionic 3.0, управляющейся силой мысли. Устройство считывает нервные импульсы из верхней, ампутированной части руки, обрабатывает их и преобразует в сигналы, управляющие движением роботизированных мышц. Найджел с помощью своей кибернетической руки может справляться только со сравнительно простыми задачами: завязать шнурки, разбить яйцо в яичницу, налить бокала пива. Но без протеза, по его словам, он уже чувствует себя абсолютно беспомощным.

Валерий Спиридонов — программист из Владимира. Валерий с раннего детства страдает от спинальной мышечной атрофии — врожденного генетического заболевания, приводящего к патологическому ослаблению мышц. Сейчас он может поднимать грузы не тяжелее нескольких сотен граммов и передвигается только на инвалидной коляске. Средняя продолжительность жизни при таком заболевании, по словам Валерия, не превышает двадцати лет. Поэтому в 2015 году он вызвался стать первым добровольцем в опытах итальянского хирурга Серджио Канаверо, готовящего операцию по пересадке головы человека на тело погибшего донора. Сейчас состояние этого проекта не ясно: скорее всего, первые операции Канаверо проведет в Китае и, соответственно, первыми пациентами хирурга будут китайцы. Операцию планируется провести в декабре 2017 года, но с Валерием по поводу этого времени и необходимой подготовки пока никто не связывался.

Ольга Левицкая, нейробиолог, CEO Cyber Myonics, аспирант НИУ ВШЭ. Главный разработчик и испытатель кибермионического костюма CyberSuit, использующегося для считывания и воспроизведения движений и ощущений. Три года назад Ольга в результате рассечения нерва потеряла возможность двигать частью левой руки. Тогда она собрала команду разработчиков, вместе с которыми была создана кибермионическая перчатка. С ней, по словам Ольги, ей удалось не только вернуть подвижность руки, но еще и научиться играть на контрабасе с нуля за 21 день. Перчатка сначала «записывала» движения профессионального музыканта, а потом подавала аналогичные нервные импульсы на неподвижную руку Левицкой, замещая деятельность травмированного нерва. Сейчас в Cyber Mionics разрабатывают несколько версий киберкостюмов для разных нужд, однако для потребителей пока доступны только костюмы для ускоренного освоения игры на гитаре и барабанах.

— Деревянные ноги у пиратов, крюки — есть ощущение, что раньше отношение к протезам, не похожим на части человеческого тела, и вообще отношение к увечьям было нейтральнее. Они принимались почти как норма для некоторых профессий. Теперь же, кажется, каждый человек, лишившийся на производстве, например, пальца или фаланги пальца хочет получить протез, максимально похожий на настоящий палец. С чем это связано, по вашему мнению? С техническим прогрессом, принесшим новые возможности? С усложнением жизни, где тяжело справиться без пальца? Или с повышенным социальным давлением?

Акланд: Я бы не сказал, что отношение к крюкам и увечьям было нейтральным. По опыту последних десяти лет, которые я прожил с ампутированной конечностью, отношение к ним было очень негативным. На меня глазели, показывали пальцем, избегали, надо мной смеялись, кричали и оскорбляли. Со мной разговаривали, как с умственно отсталым, и все потому, что я потерял руку в результате несчастного случая.

Мне кажется, что мы осознаем свою смертность, глядя на другого. Когда вы видите кого-то вроде меня — человека без руки или с крюком — это суровое напоминание о том, как легко ломаются наши тела. Вы не думаете, что такое может случиться с вами, пока не встретите такого, как я. И вот вы уже ставите себя на мое место, представляете, как бы на вас смотрели прохожие — точно так же, как вы разглядываете меня. Только тогда вы понимаете, что это может случиться и с вами. Пугающая мысль, правда?

Технологии наподобие моей бионической руки меняют отношение людей к тому, каково это — быть ампутантом. Люди больше не воспринимают меня умственно отсталым. Они видят мою руку, как я «естественно» и легко ее контролирую, и страх исчезает. Люди — социальные животные, и без принятия окружающих мы превращаемся в изгоев, а жизнь может быть очень жесткой. Эта технология возвращает нам принятие, она делает ампутацию приемлемой. Если бы экзокостюмы были доступнее, я думаю, что такое же принятие получили бы и инвалиды-колясочники.

Социальное давление не заставляет меня носить протез — у меня есть выбор. Технология дает мне выбор, и я выбираю протез потому, что он дает мне чувствовать себя цельным, а вам — не пугаться моего вида. Беспроигрышная ситуация.

Спиридонов: Человек, который стоит перед выбором: восстанавливать ли ему потерянный палец или нет, и без всякого социального давления заинтересован в операции, потому что с потерей каждой части тела мы теряем какую-то часть своих функций. Я не думаю, что влияние общества здесь велико. Тем более мы видим, что сейчас люди приходят к достаточно замкнутой жизни, когда каждый может найти себе развлечение в гаджете или в интернете, — любое влияние социума сейчас скорее ослабевает, чем возрастает.

Другое дело — развитие технологий. Сегодня имплантаты можно делать уже не такими страшными и уродливыми, как крюки пиратов, а вполне эстетически приемлемыми. Даже красивыми, вызывающими зависть. Развитие технологий привело к тому, что теперь люди вживляют в себя различные чипы уже не по медицинским показателям, а из тяги к экспериментам. Сегодня это уже не пугает.

Левицкая: Любая одежда, и в том числе протезы, — это сигнальные механизмы, которые показывают другим людям, к какому сословию ты относишься: галстук-бабочка, очки, часы, крюки у пиратов, отрубленные пальцы у мельников. Вместе с этим люди всегда стремились к такой деятельности, чтобы их тела оставались наиболее сохранными, а протезы и ампутированные конечности автоматически идентифицируют тебя как работягу ну или как человека, испытавшего в жизни что-то неладное. Поэтому сейчас люди стремятся к максимально правдоподобным протезам.

— Когда в детстве вы впервые услышали про киборгов, что вы тогда подумали?

Акланд: Как и большинство людей, я вырос в мире, где научная фантастика всегда изображала киборгов как что-то отрицательное, что-то, чего боишься: например, киберлюди из сериала «Доктор Кто» или Терминатор. Поначалу я был не в восторге, когда меня стали звать «киборгом». Отвечал им: «Я не киборг, я — человек». Но когда понял, что означает термин, то смирился. Правда, представляться Найджелом Киборгом я не готов, хотя формально я он и есть.

Спиридонов: Слово «киборг» для меня всегда означало машины с добавлением живых тканей или клеток, а не людей с добавлением электроники. Соответственно, тогда я подумал что-то вроде: «О, как здорово. Будут какие-то механизмы, которые будут делать ежедневные задачи и освободят человека для творчества!»

Левицкая: Мне вспоминается картинка из детской энциклопедии по технике, где был нарисован человек будущего. Там у него были крылья, зонтик на солнечных батареях и еще много всяких замечательных вещей для восстановления и расширения возможностей тела. Выглядело миленько, но теперь мне кажется, что абсолютно по-дурацки. Не очень эстетично заменять какие-то отдельные части: надо либо переносить полностью сознание на неорганический носитель, либо выращивать тело здорового клона. А совсем здорово было бы выращивать новые органы и восстанавливать ткани в том же теле, а не пихать туда кучу разных железок.

Сама для себя я недавно определила слово «киборг» более широко: это человек, у которого есть встроенное устройство, обладающее вычислительными мощностями и способное оказывать воздействие на тело, а также каким-либо образом выполнять некоторые его функции.

— Для меня первый киборг — это Робокоп. История про него появилась еще в начале 90-х, и тогда казалось, что киборги — люди, совмещенные с машинами, — уже рядом. Прошло четверть века, но так ничего особенно и не поменялось. До киборгов, напоминающих Робокопа, еще очень далеко. Почему?

Акланд: Я вижу две причины, по которым технологии Робокопа продвигаются небыстро, — жадность и доверие.

Жадность: робототехника и протезирование — потенциальный источник прибыли, а деловые люди очень жадные, они хотят ее всю без остатка и сделают что угодно, чтобы она досталась именно им. Вот они и закрывают технологию патентами, чтобы никто без разрешения ее не использовал и не разрабатывал. В результате прогресс замедляется.

Доверие: все, что человечество когда-либо разрабатывало во имя добра, оборачивалось насилием. Расщепление атома должно было дать миру дешевую энергию, а человечество сделало бомбу. Авиапутешествия должны были открыть мир для всех, а человечество построило бомбардировщики и штурмовики. Даже к простому колесу приделали лезвия, чтобы колесницы калечили и убивали. Люди могут доверять Робокопу, но они никогда не доверятся тем, кто его контролирует. Технология может сделать мир лучше для всех, но для этого люди должны поменять свое отношение и к миру, и к другим людям.

Спиридонов: Потому что пока нет запроса общества на подобные вещи. Сейчас, например, есть технология, позволяющая действительно сохранять мозг живым в отдельности от тела, но про нее мало кто знает (мы не знаем, о какой технологии говорит Валерий, — прим. «Чердака»). Пока технологический мэйнстрим идет немножко в обход медицины: есть множество гаджетов, летающих вокруг тебя, снимающих тебя, развлекающих тебя, но с медицинскими устройствами такого бурного всплеска нет. Во-первых, не так много людей в них нуждаются, а во-вторых, еще меньше людей знают о возможностях технологий. В остальном идея робокопов выглядит технически вполне достижимой, и рано или поздно мы к ней придем.

Левицкая: Я Робокопа не помню, но меня впечатлила в свое время история инспектора Гаджета со всякими зубными щетками, выскакивающими из запястья. Это было забавно, потому что абсурдно.

Даже встроить навык или знание в собственное тело с использованием киберкостюма требует глубочайших познаний в физиологии нервной деятельности, биохимии и биофизике. Когда же мы хотим еще и внедрять что-то стороннее внутрь живых организмов — этих сложных, миллиардами лет складывавшихся систем с их геномом, микробиомом и так далее, тогда все начинает лететь в тартарары, вызывать иммунный ответ или просто зарастать. Хочется все же больше раскрыть потенциал живой материи, объединив ее с технологиями на микроуровне, а не впихивать целиковые устройства.

Продолжение: https://chrdk.ru/tech/future_body


Автор: Михаил Петров

На фото: Ольга Левицкая в процессе работы над прототипом костюма, имитирующего хвост русалки.